Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море

За моей спиной лежит пустыня, впереди – море. Пустыня – золотая, море – синее; они встречаются, как соперничающие времена. Море живет в настоящем, оно сверкает барашками, вздымается белыми валами, и ухает вниз, и бьется в песчаный берег, и его прилив – как дыхание… Пустыня движется медленно, но верно, ее высокие рассыпчатые волны ползут по безжизненной земле под гребенкой невидимого ветра.

Меж пустыней и морем, утонув наполовину и в той, и в другом, лежит древний город.

Он изъеден ветром, песком и водой. Подобно зернышку, он угодил меж крутящимися мельничными жерновами – каменные строения не устояли перед разрушительной силой ветра.

Я был один, я бродил в Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море полуденной жаре, белым призраком витал между грудами обломков. Тени своей я не видел, она тянулась назад от ног.

Темные с розовым оттенком камни лежали кругом в полнейшем беспорядке. Сгинуло большинство улиц, их давным-давно погребли крадущиеся пески. Склоны барханов были испещрены ветхими арками, вывалившимися перемычками, кусками поверженных стен. У бахромчатой кромки берега разрозненные останцы каменной кладки противостояли набегам волн. Чуть дальше из моря выступали накренившиеся башни и фрагмент арки, словно кости давно утонувшего чудовища.

Над пустыми дверными проемами и забитыми песком окнами я видел резные фризы. Я рассматривал удивительные полусточенные фигурки и символы и пытался разгадать их смысл. Несомый ветром песок истончил Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море иные стены и балки до ширины вытесанных на них знаков; сквозь кроваво-алый камень просвечивало голубое небо.

– А ведь мне знакомо это место, – ни к кому не обращаясь, проговорил я. – Я вас знаю, – сказал я безмолвным развалинам.

В стороне от городища стояла исполинская статуя. Изваяние с могучим торсом и мужской головой, высотой в три-четыре человеческих роста, располагалось между пеной прибоя и кромкой молчаливых руин. В незапамятные времена у него отвалились или были отбиты руки. Ветер и песок чуть ли не до блеска отшлифовали сколы на культях. Одна сторона массивного туловища и головы накопила следы бесчинств ветра, но Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море другая половина осталась узнаваемой: большой обнаженный живот, на груди – всевозможные украшения, в том числе ожерелья толщиной с манильский канат. На широкой плеши – корона, ухо оттянуто тяжелыми кольцами, в носу тоже кольцо. Как и смысла резных символов, я не смог разгадать выражения изъязвленного временем лика: то ли жестокость, то ли горечь, то ли равнодушие очерствелой души ко всему кроме песка и ветра.

Я поймал себя на том, что шепчу, глядя в выпученные каменные глаза:

– Мох? Мокко?

Но от великана – никакого содействия. Имена тоже ветшают, хоть и медленно. Сначала искажаются, потом сокращаются, наконец забываются.

На пляже перед городом, в Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море некотором отдалении от каменного истукана, я заметил человека. Он был низок, хром и горбат, он стоял по колено в прибойной пене, омывавшей его темные лохмотья, бил по воде тяжелой цепью и громко проклинал все и вся.

Тяжелый горб клонил его голову книзу, грязные патлы тугими жгутами свисали до самой воды; иногда словно седой волос выбивался из этой темной гущи – длинная струя слюны падала на воду и уплывала прочь.



Всякий раз, когда он вскидывал и резко опуская правую руку, на море обрушивалась цепь – дюжина тронутых ржавчиной, но поблескивающих тяжелых чугунных звеньев на гладкой деревянной рукояти. Вокруг под размеренными и непрекращающимися ударами пенилась Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море и пузырилась вода и темнела от поднятого со дна песка.

Горбун по-крабьи сместился на шаг в сторону, вытер рукавом рот и возобновил порку. Он непрерывно бормотал, пока взлетала и падала, поднимая брызги, тяжелая цепь. Я долго стоял за его спиной на берегу и наблюдал. Вот он снова прервал экзекуцию, вытер лицо и сделал еще шаг в сторону. Ветер взметнул изорванные одежды, подкинул засаленные космы. Эти же порывы трепали и мой ветхий наряд. Должно быть, горбун уловил в шуме прибоя посторонний звук, так как он не возвратился к своему занятию. Голова чуть повернулась, словно он напрягал слух Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море. Казалось, он силится выпрямить увечную спину… а потом сдался. Мелкими, шаркающими шажками, будто стреноженный, он медленно повернулся кругом. И вот мы стоим лицом к лицу. Он постепенно поднял голову и замер, когда наши глаза встретились. Волны плескали в его колени, цепь, чью рукоять сжимали узловатые пальцы, покачивалась в воде.

Его физиономия почти целиком скрывалась под спутанными волосами, выражения было не разобрать. Я ждал, когда он заговорит, но он терпеливо безмолвствовал, и наконец я произнес:

– Извините… Продолжайте, пожалуйста.

Он долго молчал, ничем не выдавая, что услышал мои слова. Словно нас разделяла некая среда, гораздо медленнее пропускавшая звуки, чем это делает воздух. Наконец коротышка Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море ответил удивительно вежливым голосом:

– Понимаете, это моя работа. Меня специально наняли.

– Ну конечно же, понимаю, – кивнул я, ожидая дальнейших объяснений.

Опять показалось, что мои слова дошли до него с большим запозданием. Он очень неуклюже пожал плечами:

– Видите ли, однажды великий император… – Тут его голос на добрую минуту затих. Я ждал. Он задумчиво покачал головой и шаркающе развернулся к изрезанному волнами синему горизонту. Я громко позвал, но если он и услышал, то не подал виду.

Бранясь и бормоча, спокойно и монотонно он снова принялся рассекать цепью волны.

Я еще немного понаблюдал за тем, как он бичует море, потом повернулся Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море и зашагал прочь. Не замеченный мной раньше чугунный браслет, словно наручник беглого арестанта, тихо и ритмично позвякивал на моем запястье, когда я возвращался к развалинам.

В самом ли деле мне это приснилось? Разрушенный город у моря, человек с цепью?.. Несколько мгновений пребываю в замешательстве: может, это просто я накануне вечером лежал не смыкая глаз и пытался придумать для врача правдоподобный сон?

Нежась в темноте на широкой теплой постели, я даже испытываю облегчение. Я даже тихо смеюсь, крайне довольный собой, – ведь я в конце концов дождался сна, который можно пересказать доброму доктору с чистой совестью. Я встаю и Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море надеваю халат. В квартире холодно, серая заря едва просвечивает через высокие окна; робкий, медленно пульсирующий свет исходит из-за моря, из-за длинного вала темной тучи, как будто туча – это суша, а заря – медленно мигающий в гавани буй.

Где-то бьет колокол, где-то очень далеко, и вслед раздается другой звон, потише, и так пять раз. Уже пять утра. Далеко внизу локомотив со свистом выпускает пар. Едва различимый ухом, скорее осязаемый, рокот говорит мне о прохождении груженого товарняка.

Я выхожу в гостиную и вижу неподвижную серую картину: человек на больничной койке. Прихотливо расставленные по комнате бронзовые статуэтки рабочих-мостовиков отражают своими Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море неровными поверхностями бледный монохромный свет. Внезапно в кадр молча входит женщина, медсестра, и приближается к койке. Ее лица я не вижу. Похоже, она зашла проверить температуру больного.

Никаких звуков, кроме далекого шипения. Медсестра обходит вокруг кровати, ступая по блестящему полу: проверяет аппаратуру. И снова исчезает, уйдя из-под объектива камеры, но тут же возвращается с небольшим металлическим подносом. Она берет с подноса шприц, наполняет его какой-то жидкостью из пузырька, переворачивает иглой вверх, протирает ваткой руку больного и делает укол. Втягиваю воздух сквозь зубы – я всегда (точно в этом уверен) боялся уколов.

Картинка слишком мутная, не рассмотреть, как Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море сталь входит под кожу, но воображение рисует косой срез иглы, изжелта-бледную дряблую кожу… Я сочувственно морщусь и выключаю телевизор.

Я поднимаю подушку с телефона. По-прежнему – короткие гудки, разве что, может, почаще прежних. Я кладу трубку на рычаг. Тотчас аппарат разражается звоном. Снимаю трубку и вместо гудков слышу:

– Ага, Орр! Наконец-то. Ведь это ты?

– Да, Брук, это я.

– И где же пропадал? – Язык у него запинается.

– Спал.

– Где, где? Пардон, этот шум…

На заднем плане в трубке слышится какая-то болтовня.

– Нигде я не пропадал. Я спал. Или, точнее, я…

– Спал? – громко перебивает Брук. – Ну нет Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море, Орр, так не пойдет! Не пойдет, и все тут! Сейчас же дуй к нам, в «Дисси Питтон», мы для тебя бутылочку сберегли…

– Брук! Ночь на дворе!

– Да иди ты! Не может быть! Я ведь только что сюда пришел.

– Уже светает.

– Да ты что? – В трубке замирает изумленный голос Брука. Затем я слышу, как он что-то выкрикивает, и раздается громкий недружный смех. – Орр, давай к нам, и побыстрее. Садись на первый поезд, или что там уже ходит. Мы ждем.

– Брук…

Но Брук снова говорит не в трубку, а еще слышны далекие крики.

– Кстати! – произносит он. – Шляпу захвати. Понял? Ты Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море должен быть в… – Новые вопли на заднем плане. – Да, пусть будет широкополая. У тебя найдется широкополая шляпа?

– Но при чем…

Меня перебивают крики. Брук уже орет в трубку:

– Да, широкополая! Если нет широкополой, то никакой не надо. Так как, есть у тебя широкополая?

– Наверное, – отвечаю и спохватываюсь, что этим признанием я вынуждаю себя ехать.

– Отлично, – говорит Брук. – До скорой встречи. Шляпу не забудь.

Он кладет трубку на рычаг. Я поступаю так же, снова поднимаю трубку и слышу ритмичные гудки. Я гляжу в окно на медленно мигающий свет над облачным валом, пожимаю плечами и иду в гардеробную.

Бар «Дисси Питтон Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море» занимает не пользующиеся особым спросом помещения в считаных ярусах над железной дорогой. Это несколько залов, асимметрично расположенных друг над другом. Непосредственно под нижним баром находятся канатные мастерские, там в длинных узких ангарах плетут веревки и тросы. Вполне естественно, что и «Дисси Питтон» – это царство веревок и тросов. Вся мебель там не стоит на полу, а подвешена к потолку. В «Дисси Питтоне» даже мебель на ногах не держится, как заметил Брук в один из тех редких моментов, когда в нем просыпается чувство юмора.

Швейцар спит стоя, привалившись к стене, сложив руки на груди и свесив голову. Козырек фуражки защищает его глаза Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море от мерцающей над дверью неоновой вывески. Я вхожу и поднимаюсь по лестнице через два темных безлюдных этажа. Шум и свет указывают мне путь туда, где вечеринка в самом разгаре.

– Орр! Ты-то нам и нужен!

Из людской сутолоки, из качающегося нагромождения столов, стульев, кушеток и ширм появляется нетвердо держащийся на ногах Брук. Он подходит ко мне, перешагнув через какого-то сморенного сном посетителя. В «Дисси Питтоне» мертвецки пьяные редко задерживаются под одним столом, обычно они успокаиваются в каком-нибудь дальнем уголке бара; кажущийся беспредельным тиковый пол соблазняет их ползти и ползти на четвереньках. А может, их толкает глубоко укоренившийся инстинкт инфантильной Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море любознательности. Или дело в том, что они вживаются в образ улитки?

– Вот молодец, что пришел, – говорит Брук, подавая мне руку. Он глядит на широкополую шляпу, которую я прихватил с собой. – Шикарная шляпа. – Он ведет меня к дальнему столу.

– Угу. – Я отдаю ему шляпу. – Кому она понадобилась? И что тут затевается?

– Да что ты говоришь. – Он останавливается, вертит шляпу в руках. Заинтригованно изучает подкладку, словно рассчитывая найти там подсказку.

– Помнишь, ты просил широкополую шляпу? – говорю. – Хотел, чтобы я ее сюда принес.

– Хм… – говорит Брук и ведет меня к столу, за которым сгрудились четверо или пятеро. Я узнаю Бейкера и Фаулера Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море, это инженеры, приятели Брука. Они снова и снова пытаются встать. Брук все еще озадачен. Пристально глядит на шляпу.

– Брук, – с трудом сдерживаю раздражение, – ты потребовал, чтобы я принес эту проклятую шляпу, и было это совсем недавно, еще и получаса не прошло. Да не мог ты забыть, черт бы тебя побрал!

– А ты уверен, что это нынче было? – скептически вопрошает Брук.

– Ты звонил, Брук! И пригласил меня сюда, и…

– Постой-ка! – Брук рыгает и тут же тянется за бутылкой. – Хлопни-ка винца, и мы это дело обмозгуем. – Он сует мне в руки стакан. – Ты ж опоздал – изволь наверстывать.

– Боюсь, за Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море тобой мне уже никак не угнаться.

– Орр, да ты, кажется, расстроен чем-то. – Брук наполняет вином мой стакан.

– Трезв как стекло. Просто симптомы очень похожи.

– Нет, ты расстроен.

– Ничего подобного.

– И чем же ты так расстроен?

С чего это у меня сложилось впечатление, что Брук почти не слушает? И ведь такое уже далеко не в первый раз. Иногда разговариваешь с человеком, и вдруг его охватывает какая-то рассеянность. Как будто не лицо у него вовсе, а маска, к изнанке которой он обычно прижимается, словно ребенок носом к витрине кондитерской. Но когда я с ним разговариваю, пытаюсь Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море обсудить сложный или неинтересный для него вопрос, собеседник отдаляет свое внутреннее «я» от маски и задумывается о чем-нибудь своем. Если воспользоваться аналогией, он снимает ботинки, закидывает ноги на стол, пьет кофе и расслабляется. А потом, набравшись сил и бодрости, неодобрительно кивает и отпускает совершенно неуместное замечание – отголосок его застарелых мыслей. Возможно, дело здесь во мне. Возможно, только я оказываю на людей такой эффект и никто другой на это не способен.

Впрочем, наверное, такая мнительность больше пристала параноику, и, если я отважусь вынести на обсуждение эту тему, сразу выяснится, что вовсе никакой я не феномен, а чуть ли не самое рядовое Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море явление. («Ага, я тоже за собой такое замечал!», «И со мной бывало!», «А ведь думал, что я один такой!»)

Между тем инженерам Бейкеру и Фаулеру удается наконец встать и надеть пальто. Брук что-то серьезно втолковывает Фаулеру, тот выглядит озадаченным. Затем его лицо проясняется. Он возбужденно отвечает, Брук кивает и возвращается ко мне.

– Буч! – торжественно изрекает он и снимает со спинки дивана свое пальто.

– Что? – переспрашиваю.

– Томми Буч, – надевает пальто Брук. – Это ему понадобилась шляпа.

– Зачем?

– Понятия не имею.

– Ну и где же он? – оглядываю бар.

– Вышел недавно, – застегивает пальто Брук. Позади него пошатываются Фаулер и Бейкер, ждут.

– Вы что Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море, уходите? – задаю совершенно риторический вопрос.

– Долг зовет! – Брук берет меня за руку, склоняется к уху и громко шепчет:

– Срочная работенка у миссис Ганновер.

– У миссис… – Я не договариваю – вспомнил. У миссис Ганновер лицензия на содержание борделя. Мне известно, что Брук со товарищи давно протоптали туда дорожку; как я слышал, в этом злачном местечке развлекаются главным образом инженеры. И тут в голову навязчиво лезет целый сонм не слишком тонких аллюзий.

Меня к миссис Ганновер еще не приглашали, к тому же я сам дал понять, что не стремлюсь туда попасть. Сие целомудрие проистекает не из моральных соображений, а из пустого Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море тщеславия, уверил я Брука. Но он, похоже, с тех пор подозревает, что за всеми моими разглагольствованиями о сексе, политике и религии прячется ханжество.

– Как насчет с нами за компанию? – спрашивает Брук.

– Спасибо, нет.

– Хм… Я и не сомневался, – кивает Брук. Снова берет меня за руку, снова чуть наклоняется и шепчет на ухо:

– Послушай, Орр, мне не очень удобно просить…

– О чем? – Я смотрю, как инженер Фаулер разговаривает с длинноволосым молодым человеком, который сидит за соседним столиком в тени. Второй молодой человек, напротив него, уснул, уронив голову на стол.

– Это дочка Эррола, – кивает на них Брук.

– Кто?

– Дочка главного инженера Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море Эррола, – шепчет Брук. – Она тут как бы с нами, да только братец ее, видишь, наклюкался и задрых. И если мы сейчас отсюда смоемся, некому будет… Слушай, а ты не можешь с нею… ну посидеть, поговорить, что ли? А?

– Брук, – отвечаю ледяным тоном, – сначала ты мне звонишь в пять утра, потом…

Я не договариваю. При поддержке Фаулера, выражающего всем своим видом нетерпение, Бейкер по синусоиде подходит к Бруку и говорит:

– Брук, может, пойдем, а? Чего-то мне нехорошо…

Инженер Бейкер замолкает – у него явные позывы на рвоту. Раздуваются щеки, он судорожно сглатывает, потом с гримасой на лице кивает Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море на ступеньки, что ведут на этаж ниже.

– Орр, нам пора, – торопливо произносит Брук, подхватывая Бейкера под руку, в то время как Фаулер подхватывает под другую. – До скорого. И заранее спасибо, что за девочкой приглядишь. Извини, но знакомиться самому придется.

Вся троица плетется враскачку мимо меня. Брук сует мне в руки широкополую шляпу. Фаулер тащит к лестнице Бейкера, Брук волочится в кильватере.

– Увижу Томми Буча, спрошу про шляпу, – выкрикивает Брук.

Они неуклюже пробираются среди мебели и других посетителей к лестнице. Я оборачиваюсь к молодому человеку, с которым только что разговаривал Фаулер. Юноша поднимает припухшие от недосыпа глаза и улыбается мне Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море.

Я ошибся. Это не юноша, а девушка. На ней широкие темные брюки и пиджак оригинального фасона, парчовый жилет с чересчур, пожалуй, массивной золотой цепочкой поперек живота, белая хлопковая рубашка. Ворот рубашки расстегнут, с него свисают незавязанные концы черного галстука-бабочки. Туфли тоже черные. Волосы у незнакомки темные, до плеч. Она сидит в кресле наискось, подобрав ногу под себя. Приподнимает круто изогнутую черную бровь. Я прослеживаю за взглядом девушки до треножника из инженеров, который драматически прокладывает себе путь к лестнице.

– Как считаете, получится у них? – Она слегка наклоняет голову вбок, подпирает кулачком затылок.

– Пожалуй, много бы я на них не поставил.

Она Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море задумчиво кивает и подносит к губам высокий стакан. Глотнув, произносит:

– Пожалуй, я тоже. Прошу прощения, я ведь не знаю вашего имени.

– Меня зовут Джон Орр.

– Эбберлайн Эррол.

– Как поживаете?

Вопрос кажется Эбберлайн Эррол смешным.

– Как хочу, так и поживаю, мистер Орр. А вы?

– Вы, наверное, дочь главного инженера Эррола? – в тон ей отвечаю я и кладу шляпу на край дивана. Если мне повезет, ее кто-нибудь стибрит.

– Не наверное, а точно, – отвечает она. – А вы, мистер Орр, кто по роду занятий? Инженер? – Она указывает длинной, без единого кольца или перстня, кистью на местечко рядом с собой.

Я Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море снимаю пальто, присаживаюсь.

– Нет, я пациент доктора Джойса.

– Ах вот оно что… – медленно кивает она и глядит на меня в упор, что не очень-то распространено в здешнем быту. Глядит, словно на какой-то мудреный механизм, в котором пришла в негодность важная деталь. Лицо у нее молодое, но с мягким, добрым выражением, какое бывает у пожилых женщин; морщин не видно. Глаза маленькие, кожа туго обтягивает скулы и лобную кость. У нее широкий улыбчивый рот, но взгляд мой притягивается не к нему, а к крошечным складочкам кожи под серыми глазами. Складочки эти делают ее взор всепонимающим и насмешливым.

– И что Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море же с вами не так, мистер Орр? Ее взгляд опускается на мое запястье, но медицинский браслет спрятан под обшлагом.

– Амнезия.

– В самом деле? И давно? – Она не тратит времени на паузы.

– Уже около восьми месяцев. Меня… выловили какие-то рыбаки.

– Да? Кажется, я что-то читала об этом. Вас выудили из моря, как рыбку.

– Да, так мне сказали. А как оно было на самом деле, не помню. Я многое забыл.

– И что, до сих пор не выяснилось, кто вы?

– Нет. По крайней мере, никто из моих родственников или знакомых пока не объявился. И приметы мои ни с кем из объявленных в розыск Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море не совпадают.

– Хм… Как это, наверное, странно. – Она касается губ пальцем. – Я представляла, что это так интересно и… – пожимает она плечами, – романтично – потерять память. Но, наверное, это жутко утомительно…

У нее довольно изящные, очень темные брови.

– Самое утомительное, но и самое интересное – это лечение. Мой врач верит в толкование снов.

– А вы?

– Пока нет.

– Поверите, если поможет, – кивает она.

– Возможно…

– Но что, – поднимает она палец, – что если вам придется поверить еще до того, как оно поможет?

– Не уверен, что это согласуется с научными принципами моего замечательного врача.

– Так ведь если поможет, то какая разница, что там с чем не Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море согласуется?

– Но ведь если верить без причины в процесс, можно дойти до того, что поверишь без причины в результат.

Мои слова заставляют ее умолкнуть, но ненадолго.

– То есть можно поверить в то, что вас вылечили, хотя на самом деле этого не произошло. Но ведь это же элементарно проверяется: либо к вам вернулась память, либо нет.

– Ну а представим, что я возьму да придумаю все.

– Собственное прошлое придумаете? – говорит она скептически.

– Некоторые люди все время так поступают. – Кажется, я ее поддразниваю, но, произнеся эти слова, невольно задумываюсь над ними.

– Да, но только для того, чтобы обманывать других. Они же Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море наверняка сами знают, что лгут.

– Не думаю, что все так просто. Мне кажется, легче всего обмануть самого себя. Возможно, себя обманывать – это необходимое условие для того, чтобы обманывать других.

– О нет, – категорически возражает она. – Хорошему лжецу необходима отличная память. Чтобы других водить за нос, надо быть умнее их.

– По-вашему, никто и никогда не верил в собственные выдумки?

– Ну, может, верило несколько пациентов психбольниц, но больше – никто. Знаете, по-моему, большинство якобы чокнутых, которые выдают себя за других, на самом деле просто разыгрывают больничный персонал.

Какая категоричность! Кажется, я и сам когда-то был столь же резок в суждениях, хоть Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море и не помню, где, когда и по какому поводу.

– Вы, очевидно, думаете, что врачей очень легко дурачить, – говорю.

Она улыбается. У нее безупречные зубы. Я ловлю себя на том, что пытаюсь оценить, охарактеризовать эту женщину. Она увлекает не завлекая, поглощает не заглатывая. Но, возможно, с тем же результатом.

Эбберлайн Эррол кивает:

– Вероятно, легко дурачить тех, кто пытается лечить мозги как мускулы. Скорее всего, таким врачам просто в голову не приходит, что пациенты способны намеренно вводить их в заблуждение.

Вот с этим я бы поспорил. К примеру, доктор Джойс считает делом профессиональной чести не верить до конца всему Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море, что рассказывают пациенты.

– А мне кажется, – говорю, – что хороший психиатр всегда разоблачит пациента-шарлатана. Большинству просто не хватает воображения, чтобы как следует вжиться в роль.

У нее изгибаются брови.

– Возможно, – произносит она, пристально-невидяще глядя мимо меня. – А знаете, мне сейчас детство вспомнилось, когда мы…

В этот момент спавший напротив нее, положив руки на стол, а голову на руки, молодой человек приподнимается, откидывается на спинку стула и зевает и обводит бар мутным взором. Эбберлайн Эррол оборачивается к нему.

– А, проснулся, – говорит она этому костлявому парню с длинным носом и близко посаженными глазами. – Собрал наконец кворум нейронов?

– Да ладно, Эбби, завязывай стебаться Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море. – Взглядом он добавляет в мой адрес: «А ты не пошел бы на…?» – Лучше добудь водички.

– Милый братец, хоть ты и скотина, но я-то не скотница! – отбривает она.

Он тупо рассматривает стол, весь в грязных тарелках и пустых стаканах.

Эбберлайн Эррол глядит на меня:

– Вы-то, конечно, не помните, есть у вас братья или нет?

– Увы и ах.

– Хм… – Она встает и идет к стойке бара.

Парень закрывает глаза и наклоняет стул назад, заставляя его покачиваться на двух ножках. Бар пустеет. Кое-где из-под столов торчат ботинки, свидетельствуя, что алкогольные экскурсы их владельцев в давнюю Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море эпоху четырехногого передвижения пришли к ступорному финишу. Эбберлайн Эррол возвращается с кувшином воды, останавливается возле брата и плещет водой ему на лоб.

Молодой человек падает на пол, ругается, кое-как встает. Она вручает ему кувшин. Он пьет. Она наблюдает за этим со смесью веселья и презрения на лице. Все это время она курит длинную тонкую сигару.

– Мистер Орр, а вы вчера видели пресловутые самолеты? – спрашивает мисс Эррол, глядя не на меня, а на брата.

– Да. А вы?

Она отрицательно качает головой и пускает дым.

– Нет. Мне рассказывали, но я сначала решила, что это розыгрыш.

– А мне они показались вполне настоящими.

Ее брат Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море опустошает и театральным жестом бросает себе за спину кувшин. Он разбивается о столик где-то в сумраке. Эбберлайн Эррол укоризненно качает головой. Молодой человек зевает:

– Устал. Пошли отсюда. А где папаша?

– В клуб ушел. Причем уже давно. Может, он уже дома.

– Ну и ладно. Пошли. – Он встает и направляется к лестнице.

Мисс Эррол глядит на меня и пожимает плечами:

– Извините, мистер Орр, но мне пора.

– Ничего, все в порядке.

– Было приятно с вами поговорить.

– Уверяю вас, это взаимно.

Она оглядывается на брата. Тот стоит на лестничной площадке руки в боки, ждет.

– Ну что ж, – смотрит она на Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море меня, – может, у нас еще будет возможность продолжить беседу.

– Искренне на это надеюсь.

Она все же не спешит уходить. Она стройна, немного взъерошена, курит сигару. Она сгибается в глубоком ироничном поклоне, растопырив руки, пятится. По ее следу клубится серый дым.

Посетители разошлись. В баре «Дисси Питтон» остался в основном персонал. Эти люди гасят лампы, вытирают столы, подметают пол, достают из-под столов бесчувственные тела. Я сижу и допиваю вино. Оно теплое, терпкое, но я ужасно не люблю оставлять недопитые стаканы.

Наконец я встаю и узким коридором из последних непогашенных ламп иду к лестнице.

– Сэр!

Я оборачиваюсь: только что махавший Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море шваброй бармен протягивает ко мне руку. В ней – широкополая шляпа.

– Это ваше. – Он даже встряхивает шляпу, чтобы я не перепутал ее со шваброй.

Я беру ее, заразу. Нисколько не сомневаюсь, что если бы дорожил ей как зеницей ока, следил за ней денно и нощно и боялся оставить ее в этом баре, то ее бы уже давно и след простыл.

В дверях швейцар больше не дремлет. Он прислонил Томми Буча к стене и пытается установить его личность и место жительства. Похоже, инженер Буч не в состоянии издавать какие бы то ни было внятные звуки. Его лицо приобрело ярко выраженный Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море зеленый оттенок, и швейцару совсем нелегко удерживать моего знакомого в вертикальной позе.

– Сэр, вы знаете этого джентльмена? – спрашивает швейцар.

Я отрицательно качаю головой:

– Впервые вижу. – Сую шляпу между рук швейцара. – Но это – его, он забыл в баре.

– Спасибо, сэр. – Швейцар подносит шляпу к лицу инженера, чтобы тот ее разглядел (или чтобы ее разглядели они оба). – Сэр, смотрите, ваша шляпа.

– Блгдр-рю… – удается выговорить инженеру Бучу, прежде чем содержимое его желудка откочевывает в перевернутый головной убор. Хорошо, что у шляпы широкие поля – удивительно мало брызг пролетает мимо цели.

Я ухожу, охваченный странным ликованием. Неужели Буч получил именно то, что заказывал?

– Отсутствует?

– О Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море, мистер Орр, поверьте, я вам совершенно искренне сочувствую, но доктора действительно нет.

– Но мне…

– Да, мистер Орр, я знаю, вам назначено. У меня и запись есть, вот здесь, видите?

– А в чем дело, собственно?

– Срочное собрание Административного совета первой подкомиссии ветеринарной комиссии. Это крайне важное мероприятие, и, вообще, у доктора сейчас очень горячие дни. Так много вызовов, знаете ли! Мистер Орр, вам ни в коем случае нельзя принимать это на свой счет.

– А я и не…

– Просто так вышло. Естественно, вся эта административная рутина мало кому по вкусу, но ведь и черную работу кто-то должен делать Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море.

– Да, я…

– Его могли вызвать в любое другое время. Вам просто не повезло.

– Я понимаю…

– Вы ни в коем случае не должны обижаться. Убедительнейше прошу поверить: это просто досадная накладка.

– Да, конечно, я….

– И никакой связи с тем, что мы вчера забыли вам сообщить о переезде клиники. Это чистой воды случайность! С кем угодно могло быть! Просто не повезло именно вам. Клянусь, здесь абсолютно ничего личного.

– Так я…

– Вам не надо принимать это близко к сердцу.

– Я и не…

– Чашечку чая, мистер Орр? Или вы предпочитаете кофе?

Выходя из приемной, вспоминаю вчерашнее богатое событиями путешествие в L-образном лифте Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море и решаю его повторить. Ищу огромное круглое окно и дверь в расположенную напротив него шахту.

Во мне растут досада и раздражение. Я больше часа блуждаю в сумраке под высоким сводом яруса, минуя ниши со слепыми статуями (увековеченных в бледном камне древних бюрократов), проходя под тяжело нависшими флагами (как помпезные паруса из грубой ткани на мачтах огромного темного корабля). Но круглого окна так и не обнаруживаю. Не нахожу и бородатого старца, и лифта. Зато мне попадается старший клерк. Судя по шевронам, это ветеран, отслужил лет тридцать, не меньше. Он удивленно пялится на меня и отрицательно мотает головой, когда я описываю лифт Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море и седого лифтера.

В конце концов я сдаюсь. Мой врач едва ли похвалит меня за это.

Следующие несколько часов я трачу на хождение по маленьким галереям в незнакомой секции моста, далеко от моих излюбленных мест. Здесь тоже есть экспозиции, но нет экскурсантов, кроме меня. Их и не бывает, судя по обалдевшим лицам служителей. Меня ничто не радует. От всех работ веет усталостью и вырождением, картины – блеклые, статуи – бездушные. Но еще хуже, чем общее убожество экспонатов, на меня действует откровенная извращенность их создателей, словно сговорившихся искажать всеми мыслимыми и немыслимыми способами пропорции человеческой фигуры. Скульпторы придали своим изваянием диковинное сходство Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море с элементами моста. Бедра превратились в кессоны, торсы – в кессоны или несущие трубы, руки и ноги – в напряженные балки и фермы.

Тела сделаны из клепаной стали, покрашены той же бурой краской, что и мост. Трубчатые фермы стали конечностями, срослись в уродливый конгломерат металла и мяса, порождая исключительно кровосмесительные или же онкологические ассоциации. У картин тот же лейтмотив: на одной мост изображен как шеренга уродливых карликов, которые стоят, взявшись за руки, в кровавой клоаке; другая показывает целостное трубчатое сооружение, но с петляющими, выпирающими через охряную поверхность венами, и из-под каждой заклепки сочится кровь.

Под этой частью моста островок, один Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море из тех, которые поддерживают каждую третью секцию.

Островки схожи только размерами и местоположением. И форма, и история у каждого свои. Некоторые – в червоточинах старых копей и пещер, на других полно разрушающихся бетонных глыб и цилиндрических колодцев, похожих на артиллерийские огневые точки. Отдельные островки хранят на себе руины зданий – не то наземных шахтных построек, не то древних заводов. У большинства есть бухточки или эспланады на мысках, и лишь единицы лишены следов человеческого обитания – это всего лишь комья земли, прячущиеся под травой, кустарником и зелеными водорослями.

Впрочем, у них есть тайна, одна на всех: как они здесь оказались и для чего Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море служили раньше. На первый взгляд это природные образования, но все вместе, лежащие на одной прямой, они выдают себя, и эта неестественная упорядоченность интригует даже сильней, чем мост, основаниями которому они служат.

Возвращаясь домой на трамвае, бросаю из окна монетку; она блестит в полете к морю. Кидают монеты и еще двое пассажиров. В моей голове ненадолго возникает абсурдная картина: воды под мостом постепенно заполняются выброшенной мелочью, монетаристские останки растраченных желаний формируют верхний, как на дрожжах растущий слой осадочных пород, и в конце концов к полым стальным костям места подступает монолитная денежная пустыня.

У себя в квартире, прежде чем лечь в Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море постель, я смотрю на человека на больничной койке, вглядываюсь в мутное серое изображение так напряженно и так долго, что сам себя едва не гипнотизирую этим статичным образом. Я врос в вечернюю мглу, мой взор неподвижен, и кажется, я вижу не фосфоресцирующее стекло, а блестящий металл, силюсь прочесть письмена, отчеканенные или вырезанные на шероховатой стальной плите.

Я жду, когда зазвонит телефон.

Я жду, когда вернутся самолеты.

Появляется медсестра, та самая медсестра, опять с металлическим подносом. Чары разрушены, иллюзия экрана как стальной плиты развеяна.

Медсестра готовит шприц, протирает руку больного. Я дрожу, словно это мою кожу холодит спирт. И не Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море только по руке бегут мурашки – по всему телу.

Я спешу выключить телевизор.


documentaxgowvp.html
documentaxgpefx.html
documentaxgplqf.html
documentaxgptan.html
documentaxgqakv.html
Документ Глава третья. За моей спиной лежит пустыня, впереди – море